ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ

Том 2 - Годы странствий, часть 3 - Война

Глава 10. Отдельная автосанрота

Смыли ве́сны горький пепел
Очагов, что грели нас.
С кем я не был, с кем я не пил
В первый раз, в последний раз.
С кем я только не был дружен
С первой встречи близ огня…

А. Твардовский


Собственно никакой роты еще и не было, она создавалась у меня на глазах и в первые дни состояла из командира да четырех санинструкторов. Приказ о ее формировании и нашем зачислении в роту появился в день моего рождения, 20-го декабря 1941г. К этому времени в роте было всего лишь три шофера на трех потрепанных полуторках (открытых грузовиках марки «ГАЗ-АА») и три командира: капитан Евсеев, старший лейтенант Тимофей Дорофеевич Солдатов (назначенный командиром первого взвода, куда определили и меня и где я числился до последнего дня моего пребывания в роте) да лейтенант Сергей Федорович Толстопятов, назначенный помпотехом (т. е. помощником командира роты по технической части). К концу декабря, когда работа уже кипела вовсю, вся рота еще помещалась в будке железнодорожного сторожа неподалеку от деревни Горюны. Спали мы в этой будке все вповалку на полу, но, впрочем, спали мы в те дни не больше, чем по два-три часа и то не всякую ночь, в основном мы заезжали туда, чтобы заправиться бензином и получить назначение в новый рейс. Перед крыльцом сторожки лежал труп рыжего немца, первый труп увиденный мною на войне, и все мы шагали через этого мертвого немца, не заботясь о том, чтобы его убрать. (Я вспомнил этого немца и тут же вспомнил другой случай нашей «беззаботности», или равнодушия, того времени: не то в тех же Горюнах, не то в Спас-Нудоли между двумя избами лежала большая невзорвавшаяся авиационная бомба. Над бомбой баба развесила на веревке белье, а рядом мужик колол дрова для печки. Мы дня два или три жили в этом селе и ходили мимо бомбы,- хотя сердце у меня и замирало, но виду я не подавал.)

Перед самым Новым Годом у нас появились первые пять санитарных машин «М-55», а к концу января их уже было больше двадцати. Эти машины добросовестно служили нам всю войну, хотя каждая из них прошла, вероятно, по полмиллиона километров по дорогам военных лет, т.е. по продольным и поперечным настилам, в осенние и весенние распутицы, под бомбами и минами, и большинство дошло с нами до Берлина, Дрездена и Вены, правда, в состоянии уже полного износа.

Люди в те недели первого наступления тоже работали на износ, до полного изнеможения – сутками за рулем, всегда в мокрых валенках, заледеневавших на морозе, с вечными бронхитами, урывками засыпая в шинели, урывками давясь горячей баландой, которую удавалось перехватить в каком-нибудь медсанбате, куда мы приезжали за ранеными. Своя кухня у роты появилась только за Волоколамском, где-нибудь в Гаврине или каком-нибудь Чухлове, когда уже выдохлось, сошло на нет наше зимнее наступление. Только тогда же мы впервые за все это время сменили белье и помылись в бане – это было начало февраля.

Если не считать ночи с восьмое на девятое мая, когда армия узнала об окончании войны, я никогда не переживал больше такого всеобщего воодушевления и духовного единства, такой подлинной самоотдачи, как в это время. Причем время это было не мгновением, как в 1945г., а длилось около полутора месяцев.

Командир роты капитан Евсеев, может быть, на год или на два старше меня, был подобран на редкость удачно. С первого дня и до последнего, до моего отъезда из Вены в сентябре 1945г., между нами существовала глубочайшая симпатия и взаимное уважение, хотя в условиях мирных мы едва ли обратили друг на друга внимание, едва ли бы заговорили даже, а заговорив, едва ли бы сказали больше двух-трех фраз. Это был профессиональный солдат (или офицер!), с ярко выраженными профессиональными чертами характера и поведения,- человек отчаянно смелый, лишенный всякой тени рефлексии, сомнения, анализа, критицизма. Своею храбростью он даже любил бравировать, а потому, например, за рулем машины он был просто опасен. Мне с ним довелось побывать в аварии дважды, он бывал в авариях без конца. Однажды мы с ним просто свалились на бок в кювет, в другой раз на скорости километров шестьдесят врезались в трехобхватное дерево, так что мотор влез в кабину, но ездить со скоростью меньшей, чем можно выжать из машины, капитан Евсеев просто не мог.

Несмотря на профессиональное представление о чести мундира и субординации, капитан не боялся никакой работы – мог возиться сам в мастерской с моторами (ремонт машин приходилось чаще всего делать самим), показывать, как надо рыть колодец, вываживать застрявшую в грязи машину, как он мог играть в шахматы или в футбол с рядовым, смеясь при проигрыше и стремясь обязательно отыграться.

Мы, собственно, не были с ним друзьями в быту, между нами никогда не было и не могло быть фамильярности, я называл его «товарищ капитан» и говорил «вы», он называл меня «старшина» или «доктор Лесскис» и говорил «ты», но у нас было глубочайшее взаимное доверие с первого дня, так что, когда дважды мне в силу непредвиденных обстоятельств пришлось надолго, пропуская все разумные сроки, задерживаться с возвращением в роту, он и не подумал беспокоиться, не сбежал ли я с казенным добром, хотя оба раза ему советовали начать официальный розыск. Он был единственным человеком за все годы войны, кому я рассказал про Васю Самсонова и историю своего ареста.

Как бравый военный, капитан охотно пил, еще охотнее увлекался женщинами, а так как они имели свойство (а может и желание, чтобы избавиться от армии) беременеть, то за три с половиной года у него сменилось три или четыре «пепеже». Впрочем, он никого не принуждал к сожительству, согласие всегда было взаимным, и так, как он, поступали все или почти все. Эти его слабости как-то решил использовать против него  в начале 1944г. новый помпотех, сговорившийся на этот счет с лейтенантом из особого отдела («смерш», т.е. «смерть шпионам», - как назывался, кажется, по предложению самого Сталина, этот отдел в армии на войне). Против капитана, хотя его еще и не отстранили от должности, было открыто форменное следствие: особист сидел в особом помещении и в течение нескольких дней вызывал к себе одного за другим шоферов, санитарок и офицеров роты. Вызвав меня, особист первым делом заявил мне, что капитан Евсеев страшный антисемит,- он явно воображал себя психологом и полагал, что этой чушью он побудит меня сказать что-нибудь плохое о моем командире. Далее пошли расспросы о «пьянстве», о нарушении уставов, небрежении к обязанностям и т.п. Но с таким же успехом этот дурак мог ожидать от меня компрометирующих показаний на Юру Колосова или на меня самого. Ему еще пришлось записать с моих слов целый дифирамб капитану Евсееву, хотя он и пытался меня уверять, что-де хорошие стороны капитана он и сам знает. Так же, как и я, вел себя на этом допросе старшина роты Тычкин. О показаниях других людей я не знаю, но так как командир роты остался, а помпотеха вскоре убрали, как убрали, видимо и особиста, с которым пил водку помпотех (по крайней мере этот лейтенант перестал появляться у нас в роте), то можно предположить, что большинство тех, кого допрашивали, отказались обвинять своего командира.

Когда вся эта история улеглась, капитан пригласил меня и Тычкина к себе, и мы втроем выпили по поводу благополучного окончания этого дела.

ГАЛ 1976г.

Г.А.Лесскис, 1976г.