ГАЛ 1976г.

Г.А.Лесскис, 1976г.


назад вперед

Глава 7. Соседи

Наши соседи - в условиях "московского злого жилья" – это навязанные нам случаем, если не тайной полицией, наши "вечные спутники" (по крайней мере, так было в годы 1917-1953, когда никаких квартирных перемен, кроме отправки в "казенный дом", для обывателя не существовало: где кого застала катастрофа, там тот и жил).

В "мирное время" люди свободно и естественно меняли места проживания - квартиры, города, государства. Революция всех прикрепила к месту, сделала "квартирный вопрос" существенной детерминантой нашей жизни. Невозможность переменить квартиру, обязательность "коммуналки", полная звукопроницаемость новейших "отдельных квартир" сделали обязательной нашу ориентированность на характер, вкусы, духовный уровень, политические взгляды и нравственные представления тех, кто тебя квартирно окружает, кто слышит все, что ты говоришь, видит, что ты делаешь, знает, что ты ешь, и кто к тебе приходит.

Один мой приятель как-то заметил, что не только браки делаются на небесах, но там же и выбираются наши друзья. Но с женой можно развестись (хотя из этого не следовало до 1953-го года, что с ней можно разъехаться!), разойтись с другом еще проще, но нет возможности скрыться от соседей - и, стало быть, они тоже нам назначаются на небесах. Недаром жаловался Мандельштам:

А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать… [1].

Тут возникает такое непереносимое "единство", от которого порой не в переносном, а в буквальном смысле сходят с ума. "Единство" это известно, желанно и используется начальством. Его даже использует наше "революционное право": при Сталине мы отвечали за действия наших соседей и за их образ мыслей. Да, да! При Ленине расстреляли поэта Гумилева за то, что он знал о каком-то заговоре и не донес. А при Сталине одному латинисту Московского университета дали строгий выговор "по партийной линии" за то, что сосед его оказался "троцкистом". И в конце 40-х годов, когда я был в аспирантуре университета, этот выговор с него снимали. Вспомним ужас булгаковского Степы Лиходеева, когда он увидел казенные печати на комнате Берлиоза: Берлиоз умер, но Степа этого не знает. В этих обстоятельствах первая мысль советского человека - арестовали! за ней вторая мысль - что же мне теперь за это будет?!

Соседи нам даются навечно или по крайней мере на неопределенный срок, и мы научились дьявольски трудному искусству - "приспосабливаться" к чужим и почти всегда неприятным нам людям. Я помню всех своих соседей, помню даже соседей моих ближайших друзей. В прошлом я в совершенстве владел искусством приспособления к соседям, и только с переездом в "отдельную квартиру" начались жалобы в милицию на меня и на моих детей...

Живя в подвале, мы практически никогда не сталкивались с верхними соседями, а потолки наши были звуконепроницаемы. Наверху все годы неизменно жили две мирные семьи - Карауловы и Назаровы. С Карауловыми жила их бывшая прислуга Маша, ставшая равноправным членом их семьи. Пожилая, на все руки мастерица, грубоватая по-деревенски, она никогда не лезла за словом в карман, была резка, прямолинейна и вместе с тем довольно добродушна и попросту добра. В первые годы она держала козу на лестничной площадке второго этажа; днем коза паслась во дворе. Родители покупали для нас у Маши козье молоко, которое мне очень не нравилось. Потом коза как-то исчезла, но вообще-то скотину в наших краях жителям удавалось держать даже и после войны. Еще в конце 40-х годов я покупал для своего первого сына парное коровье молоко где-то на Чудовке, у Крымского моста. Помню такой курьезный случай тоже после войны: в народном суде Таганского района слушалось "дело о непрописке незаконного жильца". "Непрописанным" и "незаконным жильцом" была коза, которую какой-то о6ыватель держал у себя в ванной...

Настоящими соседями для нас были только люди, жившие в других комнатах нашего подвала.

Первой нашей соседкой была уже упоминавшаяся дворничиха. Она, вероятно, была очень колоритна, и мы бы хлебнули с ней немало горя, если бы самогоноварение не привело ее в скором времени в тюрьму. Так что о ней в памяти осталось только одно и очень драматичное событие, к нам не имевшее прямого отношения.

Ее дочь почему-то оказалась на Кавказе и там не то вышла замуж, не то просто "сошлась" с каким-то местным жителем, которого папа почему-то называл "персом". А тем временем попечительная матушка подыскала для своей дочери выгодную партию в Москве - коммуниста. Тогда коммунисты были в большой силе, а потому и считались выгодными женихами: в глазах обывателей они как бы составляли особую породу людей - не в том смысле, в каком об этом писал Маяковский (« Эта сталь, железо это...»), [2]. а в смысле меркантильном - это было как бы советское дворянство, которому обеспечены доходные места, хорошие квартиры и другие блага жизни, что было отчасти верно, а отчасти и не верно. Но обыватель видел только '"привлекательную сторону коммунистического бытия.

Дочку вызвали в Москву обманным способом, известив телеграммой, что мать при смерти и хочет с ней проститься. Дочка приехала и привезла целое спирто-водочное и плодо-овощное богатство, а своего "перса" оставила на Кавказе. Обнаружив обман, она не вернулась на Кавказ, а осталась в Москве, познакомилась и преспокойно "сошлась" с найденным для нее заботливой матушкой коммунистом. Опять-таки не знаю, на каких основаниях они сошлись,- был ли зарегистрирован в ЗАГСе законный брак или это была "свободная любовь". Развод был тогда делом минутным, односторонним, стоил дешево, минутным делом была и регистрация "законного брака". "Перс" во всем этом мог и не участвовать - развести могли и без него (вспомним, как разводился Остап Бендер с вдовой Грицацуевой)...

Но вот в Москву явился ревнивый "перс", ему дела не было до новых законов о браке, и до свободной любви и всего «женского вопроса» - у него на это счет были веками устоявшиеся представления. Какой-то срок он вел переговоры, затем приступил к действиям. Основательно считая тещу виновницей своей семейной драмы, он стал бить стекла в ее комнатах, выходивших окнами в переулок. Папа, успевший за время "мирных переговоров" познакомиться с "персом", умолял его не ошибиться и не разбить наших окон. "Перс" заверял его честью, что такой ошибки он не допустит - и действительно ни разу не допустил. Появляясь около нашего дома, он начинал считать окна. Загнув два пальца на руке, он проходил к третьему окну и смачно дважды ударял в него сапогом. Мы слышали звон стекол. "Перс" проходил ко второму, а потом - к третьему окну и проделывал то же самое. Операцию эту "перс" повторял, как только дворничиха успевала вставить новые стекла.

Закончилась эта история печально. "Свободная любовь" довела дочку до одновременного или попеременного сожительства то с "персом", то с коммунистом, как утверждали всеведущие обитательницы 1-го Зачатьевского переулка, и однажды во время любовного свидания, "перс" зарезал ее сапожным ножом. "Перса" судили, а дворничиха вскоре навсегда исчезла с нашего горизонта.

Я помню и другие, менее драматичные случаи проявления "свободной любви", происходившие в нашей округе и обсуждавшиеся у нас дома, но думаю, что действительно новым во всех этих историях была подлинная простота заключения и расторжения брака в первые десятилетия революции, позднее замененная Сталиным сложной бюрократической процедурой. Сама же любовь (или сексуальные отношения, на современном жаргоне) была такой же в то время, как и во все времена. Если "нравы" и "испортились" после 1917-го года, то повинно было в этом не законодательство, разработанное Александрой Михайловной Колонтай (как думали ревнители старинных нравов в те годы), а общее оскотинивание людей, последовавшее за войной и революцией, общее падение духовных ценностей. Законодательство было гораздо лучше нашего современного, гораздо лучше людей, для которых оно предназначалось.


[↑1] О. Мандельштам «Квартира тиха, как бумага...» СС4Т, т. 3, стр. 74

[↑2] В. Маяковский поэма «Владимир Ильич Ленин» ПСС13, т. 6, стр. 295

назад вперед