ГАЛ 1976г.

Г.А.Лесскис, 1976г.


Millens food.

Банка Mellins food

назад вперед

Глава 5. Домашнее воспитание

Я рос дома, общественное воспитание началось для меня только в школьные годы, и, стало быть, я поздно подвергся идеологической обработке, меня пришлось не воспитывать, а перевоспитывать, и школе это не вполне удалось. В чем-то я так и не перевоспитался.

Коммунистическая проблема отцов и детей заключается в том, как оторвать детей от отцов, как проложить бездну между двумя поколениями. Недаром Ленин задачу "воспитания" считал не менее, а более трудной, чем захват власти и военное противостояние старому миру. В середине прошлого века Ткачев [1] предлагал радикальное решение - физически истребить все взрослое население России (в наше время такое решение очень энергично осуществлял камбоджийский коммунистический диктатор).

Русские коммунисты умело и терпеливо сочетали методу Ткачева с более мягкими средствами, и к настоящему времени достигли огромных успехов. Теперь все и вся - идеологизированные родители и прохожие, ясли и детский садик, радио, кино и телевидение, книжки и даже сами игрушки - убеждают ребенка в том, что он живет в лучшей не только из существующих, но и из возможных на земле стран. Родись он в какой-то Америке, он был бы жалким существом, обреченным на беспросветную нужду, бесправие и страдания... Ему внушают, что своим счастьем он обязан великому Ленину, мудрой партии, и лично – mutatis mutandis [2] - товарищу Сталину, Хрущеву, Брежневу (кто следующий?)... Ему внушают, что в благодарность за это счастье он должен более самого себя, мамы и папы любить партию и правительство, лично товарища имя река и чтить великого Ленина. В детстве мне часто приходилось видеть иконы, но гораздо чаще нынешний ребенок видит изображения Ленина. Он постоянно слышит это имя в названиях улиц и городов, фабрик и клубов, метрополитена и медицинских учреждений и т.д. и т.п.

Нянька с озабоченным видом говорит мне: "Пора Юрочку сводить в мавзолей". Какая-то прохожая старушка говорит моему сыну на улице: "Учись, мальчик, будешь умным, как дедушка Ленин" .

Нынешних детей воспитывают шовинистами-империалистами, в убеждении, что любая Советская агрессия, любые наши захваты и оккупации полезны и прогрессивны, доставляют радость всем, а особенно тем, кого мы захватываем. Эта идеология как будто уже имеет мало общего с исходной идеологией Маркса или Ленина. Но ведь идеология на то и идеология - она не может не изменяться. А изменяясь, она сама себя беспрерывно отрицает...

Так вот - меня никто в детстве не пропагандировал, не вербовал ни в патриоты, ни в космополиты (хотя действительно - к православной вере мама меня приобщила).

Я просто большую часть времени проводил на полу в "большой" комнате, где я жил с папой и мамой. Первыми моими игрушками, которые я помню, были банки из-под "миленс-фуда", детской питательной муки, которую в голодном 1921-м году присылали нам американцы. мы привыкли к образу американца-империалиста со звериным оскалом и дымящейся бомбой в руках, и от нас скрывают дольше полувека, что эти "империалисты" спасли несколько миллионов совдеповцев от голодной смерти, которую им уготовили большевики.

Банки из-под американской муки чрезвычайно занимали меня потому, что, видимо, состояли из двух цилиндров, вращающихся один в другом. При совпадении отверстий в днищах обоих цилиндров в коробке возникала дырка, из которой сыпалась мука. Я разумеется, играл пустыми банками, и сыпаться оттуда было нечему, но устройство коробки меня очень удивляло, и хотелось ее разобрать. Однако тогда у меня на это не хватало силы или сообразительности. Зато позже я в деле разбирания сложных механизмов весьма преуспевал: однажды я разобрал на "первоэлементы" ходики - единственные часы в нашем доме, в другой раз - жилетные часы одного моего приятеля. Пока я часы разбирал, казалось, что собрать их будет очень просто, затем наступало запоздалое сознание своей полной беспомощности…

Другим моим развлечением того же времени была игра с бумажными деньгами. Финансы страны находились в совершенном расстройстве, и деньги, старые и новые, - царские и "керенки", как и советские, не стоили ничего. Господствовал, по-видимому, натуральный обмен. Я сидел также на полу и раскладывал деньги, которых у нас почему-то было великое множество, по трем режимам, при которых они выпускались, и по достоинству. Царские деньги были красивые и с таинственными водяными знаками; на самых крупных просвечивались портреты царей - Екатерины Великой ("катеньки"), Александра III, Петра Великого. Рубли, пятирублевки ("синенькие") и десятки ("красненькие") казались не такими занятными. Но вот, что удивительно - все царские деньги выглядели как новенькие, как будто они только что вышли из-под печатного станка или вынуты из банковского сейфа. "Керенки" были невзрачные, небольшого достоинства, и часто на большом листе их было напечатано 10-20 штук, так что эти листы еще нужно было ножницами разрезать на отдельные купюры. Совзнаки поражали громадностью чисел, на них обозначенных, вид же у них был тоже неказистый, и все они уже побывали в употреблении и были замусолены.

В то время еще в ходу были царские монеты - серебряные гривенники, четвертаки и пятиалтынные с двуглавым орлом и крупные, увесистые медяки: Даже и в первые школьные годы, я помню, тяжелые царские пятаки использовались как биты при игре в "расшибалку" (или "орлянку"), в которой нужно было монету, лежащую кверху решкой, перевернуть на орла. Позднее появились советские монеты, серебряные - гривенники, пятиалтынные, двугривенные, полтинники и рубли, и медные - копейки, двушки, трешки, пятаки и даже полкопейки (так дорого стали стоить на первых этапах Нэпа деньги!) Были отчеканены даже золотые червонцы, но в оборот их не пустили, и увидеть их мне довелось только в 1935-м году в нумизматической коллекции Эрмитажа. Вскоре "твердый" червонец (принятый у нас за денежную единицу вместо царского рубля) стал падать в цене, и с конца 20-ых годов наша финансовая система опять утратила равновесие, денежная масса опять стала несуразно превышать товарную.

Кроме таких окказиональных игрушек, как пустые банки и старые деньги, были у меня две-три настоящие игрушки. Помню деревянную, изображающую медведя и кузнеца, - если двигать нижними планками, на которых эти фигурки закреплены, то кузнец и медведь поочередно ударяли молотком по наковальне. Были у меня кубики с азбукой, крупные, с цветными картинками на белой глянцевитой бумаге, и совсем поздно появились оловянные солдатики, еще идеологически не выдержанные - не красноармейцы в буденовках, а в роскошных мундирах царской гвардии - кирасиры, гренадеры, кавалергарды ...

Одной из первых моих игрушек была тряпичная кукла, изображавшая мужичка в лаптях, которую звали Егорушкой собственно, это было мое имя, но я об этом и не подозревал, а догадался, пожалуй, только теперь, когда вспомнил об этой кукле. Имя это, когда его употребляют в кругу образованных людей, принадлежит к тому жаргону, который можно назвать «style russe». Сейчас этот стиль получает все большее распространение. Он пришел на смену тому ревмеждународному стилю 20-ых годов, когда девушки носили "юнгштурм" с портупеей вместо вечернего платья, а шляпки считались признаком буржуазности. В те годы родители смело давали детям имена странные, но зато волнующе революционные: Идея, Ремира (революция мировая), Догнат, (из лозунга: "Догнать и перегнать в технико-экономическом отношении передовые страны Европы и Америки"), а также имена-анаграммы из букв, составляющих имена любимых вождей: Вилена, Марлен, Нинель, Владилен или просто - Сталина.

Стили сменил Сталин. Это тоже очень показательно: со времен Ленина все перемены происходят у нас не снизу, а сверху. Мы много. кричим о"народе", гордимся "советским обществом". А между тем ни общества, ни народа, как субъектов истории, у нас за последние 60 лет нельзя обнаружить.

В середине 30-ых годов Сталин понял, что в дальнейшем надеяться следует не на "мировую революцию", а на терпеливый "великий русский народ". Он приказал тогда реабилитировать сами понятия "народ" и "народность", реабилитировать некоторых русских исторических и культурных деятелей прошлого. Тогда же распустили комитет, разрабатывавший замену русского алфавита латинским, и перевели письменность некоторых наших колониальных народов с латиницы на кириллицу. Тогда же «командиры» и «начдивы» уступили место до этого времени ненавистным "офицерам" и "генералам"."Мировая революция" готовилась уступить свое место "Отечественной войне", а советские Мараты и Жоресы - Касьянам, Тихонам и Маланьям.

Еще в 1935 г. учитель литературы объяснял нам в 10-м классе, что в языке бывают архаизмы, неологизмы и т.п. Примерами архаизмов были слова: "офицер", "генерал", "адмирал". Я тогда запротестовал. Учитель задумался и согласился со мной, что примеры его неудачны, потому что у буржуев еще есть офицеры, генералы и адмиралы, а вот после победы мировой революции эти слова точно станут архаизмами. Но вместо такого естественного течения дел в 1940г. "Указом Президиума Верховного Совета СССР" ( все слова с большой буквы! )" с целью поднять еще выше авторитет командного состава и укрепить оборону Советского государства" были введены, точнее - восстановлены старые чины и звания. Какова вера в магию слова! Прямо как у Гумилева:

Солнце останавливали Словом,
Словом разрушали города! -

Слова "офицер" и "генерал" должны были "укрепить оборону"... [3]

Таковы прихотливые изгибы мифологии. И как это радовало и радует мифологическое сознание совдеповского обывателя! Я не помню никого, кто бы не радовался этому внезапному превращению "архаизмов" в "неологизмы", включая и самого моего учителя литературы. С восторгом разучивался на фронте новый государственный гимн, лозунги которого были в точности противоположны лозунгам старого гимна. "Весь мир голодных и рабов" в условиях, когда немецкие пролетарии ("голодные и рабы") шли стереть с лица земли "отечество мирового пролетариата", пришлось срочно заменить на "великую Русь".

Так восстановили "народность".

Тогда же официально восстановили идею самодержавия: вместо утверждения, будто "никто не даст нам избавленья:"Ни Бог, ни царь и ни герой", мы стали утверждать, что "нас вырастил Сталин" и он же нас "вдохновил" "на труд и на подвиги". Бог, царь, герой (а в старину говорили: "... и земский начальник") соединились в одном лице сына грузинского сапожника....

3а самодержавием последовало в 1943-м году "православие", по примеру корсиканца, "кремлевский горец" заключил конкордат с «нотр шер» православной церковью, [4] восстановив, таким образом, полностью знаменитую и так несправедливо нашими прогрессистами поруганную формулу николаевского министра просвещения графа Уварова: православие, самодержавие, народность. Три кита русской национальной мифологии.

Вспоминаются слова Сталина о Сухаревой башне, которую можно будет и вновь отстроить, если она понадобится большевикам.

Таковы мутные истоки нашей современной "народности", нашего соврусопятства.

Можно, конечно, возразить, что интерес к прошлому своей страны, уважение к предкам, усвоение национальной культуры сами по себе естественны и заслуживают одобрениям даже если они возникли по приказу сверху. Это так. Но наивно думать, будто дело революции выиграет, если девочку назовут Искрой в память о газете Ленина и Плеханова, или народу русскому станет лучше, если Елену будут звать Аленой...

Разумеется, спущенная сверху "народность", как и разрешенное "православие" могут выйти из-под начальственного контроля. Но тогда дело не сведется к именам, за которые ухватились наши тоскующие по новым мифам Стали́ны и Владлены...

Заканчивая рассказ об игрушках, скажу, что игрушек у меня было немного, и все они были дешевые и незамысловаты (в отличие от тех, какими играл мой младший сын, у которого общая стоимость игрушек, вероятно, превышала годовой бюджет нашей семьи в 20-е годы).

Идеология как придуманная и продуманная коммунистами база всего духовного воспитания отсутствовала. Родители вряд ли вообще задумывались над тем, какие будут у меня взгляды, когда я вырасту, и навязывать мне что-нибудь они никогда и не пытались. Но, конечно же, у них были свои вкусы, представления, мнения, взгляды, и я, естественно особенно в первые годы, мир узнавал сквозь сетку эти их вкусов, представлений, мнений и т.д. Вот этого-то и боялись "педагоги"-коммунисты, поэтому-то и предусматривали все их апостолы общественное воспитание, изоляцию детей от родителей и даже физическое уничтожение родителей "для блага детей"!

Родители говорили о "мирном времени", говорили о мире современном, более всего говорилось о вещах повседневных, о еде, о жилье, о предметах обихода ("промтоварах"). И не то, чтобы мне внушали: смотри, мол, Юра, как раньше было хорошо и как теперь все плохо… Нет, такого вовсе не было, просто я усвоил из разговоров с ними, что прежде жизнь была сытнее, чем теперь; просто мое воображение поразил сам факт, что у маминых родителей была квартира из шести комнат, и т.п. Так же поражали вещи, оставшиеся у маминых родных и знакомых от "мирного времени", - прекрасные фарберовские карандаши, будильники в виде домиков с мелодичным перезвоном, ломберные столы и бронзовые канделябры, качалки с плетеными сидениями, кузнецовский фарфор, массивное потемневшее столовое серебро, тарелки, висевшие на стенах многое другое. В ответ на мои вопросы я неизменно слышал, что теперь такого не делают, теперь такого не купишь и т.п.

О "мирном времени", о жизни со своими родителями чаще рассказывала мама. Папа больше рассказывал о Европе и Америке. И опять-таки, ни разу не сказал он мне, что капитализм лучше социализма (да тогда еще у нас социализма и не было, мы его только что притормозили, объявили не то оши6кой, не то вынужденной мерой и устроили первую советскую оттепель), ни разу не сказал, что советская власть плоха. Он просто говорил о том, что он сам видел в Северных Штатах, в Англии, Италии, Франции, Голландии, Австрии и других западных странах. И этот мир был совершенно не похож на тот, который я видел вокруг себя, и даже на тот, о котором мне рассказывала мама. От папы узнал я об английской свободе, усвоил европейское содержание таких понятий, как "закон", "право", "свобода", "лицо"... и не в виде отвлеченных определений, а из практических, реальных примеров папиной жизни в том мире. И когда у нас в 1932-м году снова ввели паспорта и такие большие гуманисты, как Максим Горький и Лион Фейхтвангер, практически одобрили это мероприятие, разговоров с папой десятилетней давности мне было достаточно, чтобы у меня возникло недоверие к этим "друзьям народа". Один рассказ о том, что генерала Гранта забаллотировали, когда он захотел в третий раз выставить свою кандидатуру, оказался для меня своего рода "прививкой" от обожествления Сталина...

Эти рассказы стоили всякой политграмоты. При этом - в отличие от уроков политграмоты - от меня вовсе не требовали безусловного согласия, мне не ставили оценок по пятибалльной системе, мне не грозила "проработка" в случае моего несогласия... Наверное, папу огорчало, что я так и не полюбил Америки и даже никогда не испытывал желания в ней побывать, и на долгие годы увлекся Францией, ее историей и литературой... Но это уже частности.

Самое главное - я стал европеистом еще тогда, в раннем детстве. И это было следствием папиных рассказов.

Когда летом 1944г. мы начали наступление на Прибалтику, меня волновала и тревожила мысль, такова ли Европа, какой я представлял ее себе еще в детстве, по папиным рассказам. Для меня это было ожиданием вступления в обетованную землю.

Мы стояли в псковских болотах, перед эстонской границей. Строго говоря, Эстония не была тем Западом, о котором мне когда-то рассказывал папа. Со времен Петра до 1918r. это была европейская колония Российской империи. В 1940-м году мы захватили ее снова. Теперь в ней хозяйничали немцы. - два Столетия русского господства, год советской и три года немецкой оккупации . И только 22 года свободы. Какого чуда ожидал я от этой крошечной страны, от этого несчастного народа, о котором Герцен заносчиво писал: "... Довольно двух часов пути, чтобы вступить в другой мир. Будто в театре у тебя на глазах переменили декорации. Местность становится более неровной, даже слегка холмистой, а дорога извилистой. Это уже не та прямая, бесконечная линия, проведенная по снежному океану, о которой так хорошо написал мне Мицкевич.

/.../

В Лифляндии и Курляндии нет деревень, похожих на русские. Там фермы, разбросанные вокруг замка. Крестьянские хижины стоят врозь; русской общины здесь не существует. На этих фермах живет бедный, добрый, но малоодаренный народ, по-видимому, без будущего, придавленный вековым рабством, - остаток древнего народонаселения, затопленного волнами других рас. Между немцами и финнами огромное расстояние; надо сказать, что германская цивилизация была весьма замкнутой. После стольких веков тесного соседства и постоянных сношений с немцами финны этих мест остались полудикими." [5]

И все-таки чудо состоялось! Не напрасно я двадцать лет мечтал и думал об этом папином мире. Я упросил командира роты с первой машиной отправить меня на первый завоеванный клочок эстонской земли. В Берлине в мае 1945, я не волновался так, как в ту августовскую ночь, когда лесными дорогами, по гатям я ехал в этот "потусторонний" мир. Лесное болото кончилось, на заре мы выехали к какому-то скотьему прогону и въехали на пригорок. Перед нами открылись холмистые поля, безлюдные, но ухоженные, по горизонту окаймленные лесом. В двух-трех местах группы деревьев и домиков... Машина мягко спускалась и поднималась с холма на холм дорога, без привычных колдобин и ухабов, без продольных и поперечных настилов, вилась от хутора к хутору. Группы коров - по 5, по 10, по 15 - сытых, чистых, крупных, одномастных, не похожих на наших тощих заморышей, по которым удобно изучать скелет, не сдирая шкуры. Одни "кулаки", по нашим понятиям, населяли эту буржуазную Эстонию! Дома грубые и прочные, без пошатки, амбары, риги, сеновалы, скотные дворы - все как на картинках из старых ("мирного времени"), учебников французского или немецкого языка. В садах деревья, осыпанные яблоками, в домах, куда, ни зайдешь, - уютно, чисто, сытно. В каждом доме - домашний хлеб, молоко, сливки, сметана, масло, свиное сало... В каждом доме – электрический сепаратор, радиоприемники. В Москве до войны приемники были все еще редкостью, но и те отобрали с началом войны - начальство боялось, что морально-политически единый советский народ поддастся на вражескую пропаганду. После войны приемники вернули, зато придумали глушение иностранных радиопередач. Мы уже перестали его скрывать, порой даже наши журналисты придумывают ему "разумные" "правовые" и "моральные" основания. Такое положение похоже на средневековые церковные запреты на "нехорошие" книги, гонения на авторов и читателей таких книг. Похоже на допетровскую Московию, ее отгороженность от всего цивилизованного мира.

Устремленные ввысь кирхи, ухоженные, все в зелени кладбища. Люди помнят и чтут своих покойников...

... Опять холмистые поля, хутора, небольшие озера, обомшелые валуны в траве, во ржи, в овсах — как в русских народных сказках. У нас только в сказках, а здесь наяву.

Историки когда-то противопоставляли каменную Европу деревянной Московии. Камень охранял независимость феодалов и вольности бургов от королевской власти. А тут, в Эстонии, двадцать два года свободной жизни превратили "у6ororo чухонца", которого снисходительно жалели когда-то Пушкин и Герцен, в культурного, зажиточного, преуспевающего землевладельца, мастерового, рабочего, коммерсанта, учителя, инженера.

Я не раз бывал в Эстонии после войны. — Нас там не любят. И правильно делают! А за что нас любить? Мы тридцать лет насилуем и грабим эту страну. Мы ухитрились ее разорить, мы расстреляли тысячи эстонцев, сотни тысяч отправили на каторгу.

Стоят покинутые хутора, ветшают опустевшие дома и хозяйственные строения, поля приходят в запустенье. Когда-то цветущее молочное хозяйство страны пришло в упадок. Молодые эстонцы больше не ездят в Швецию получать образование. Старые, европейски известные профессора Тартуского университета умерли ошельмованные, отставленные от своих кафедр. Никто не смеет даже и помнить о богословском факультете. Диамат, истмат, история партии, "научный атеизм" и "научный коммунизм" сменили философию, теологию, историю.

Происходит, точнее - производится насильственная русификация маленькой оккупированной страны, имевшей несчастье географически оказаться рядом с могучим "северным медведем". Ведь повезло же Бельгии, Голландии, крохотному Люксембургу! Но рядом с нами малые государства существовать не могут. Эту "теорию" я слышал не только от скромного студента, убоявшегося прочесть "Анну Каренину", но и от одной эстонки. Только разница была в интонациях: у юноши она звучала мажорно империалистически, у эстонки - траурно печально по родной стране...

А ведь вот если речь идет о Пуэрто-Рико или Сейшельских островах - мы горой за их независимость! На днях "Правда" энергично поддержала "стремление белизского народа к самоопределению". Объяснят (так как не все слышали об этом политическом феномене): это бывший Британский Гондурас, по территории он вдвое меньше Эстонии, по населению - на порядок малочисленнее. И речь идет не о сохранении там английского колониального режима, а о претензии на эту территорию Гватемалы. Нам выгодно выдавать себя за покровителей "малых народов", живущих далеко от нас, и выгодно увеличивать число карликовых государств в районе караибского моря…

... Стояла уборочная пора . Солнце поднималось. Появились люди, пасмурные, с нами - молчаливые. Они уже узнали нас в 1940-м году и знали, чего им следует от нас ожидать. Некоторые, правда, надеялись, что Англия "не даст их в обиду". Надежды эти, как и многие другие, не оправдались.

Навстречу нам двигался высоченный и широченный воз, нагруженный снопами. На возу во весь рост стояла загорелая молодая чухонка и что-то кричала мужчине в широкополой шляпе, который вел под уздцы лошадь. Мы поехали дальше. Воз, мужчина в шляпе, чухоночха навсегда скрылись от меня - первые европейцы, которых я встретил в Европе. Я ехал "освобождать" их...


[↑1] Пётр Никитич Ткачёв (11 июля 1844 - 4 января 1886), русский социалист радикального направления

[↑2] С надлежащим изменением (лат.)

[↑3] Н. Гумилев "Слово"

На самом деле было два указа ВС СССР - оба изданы в 1940г. - указ о введении в РККА генеральских званий (7 мая 1940г.) и указ об укреплении единочалия и т.д. (12 августа 1940г.), которым в РККА упразднялся институт комиссаров (впрчем потом еще раз вводили, и снова упраздяняли). Офицерские звания от лейтенанта до полковника и маршальское звание были введены в РККА постановлением ЦИК и СНК СССР №19/2135 от 22 сентября 1935г., т.е. через несколько месяцев после школьного разговора.

[↑4] Как в рукописи, где французское "notre cher" записано русскими буквами без кавычек. Перевод - с нашей любезной православной церковью.
Ср. разговор Билибина с князем Андреем Болконским в «Войне и мире», где Билибин, говорящий по-французски, вставляет русское «православное российское воинство».

[↑5] А. И. Герцен "О развитии революционных идей в России", СС в 30т., т.7

назад вперед