ГАЛ 1976г.

Городская усадьба П.А. Самсонова, Пречистинка д.35, в которой располагалась школа, где в первом классе учился ГАЛ


назад вперед

Глава 18. Первая школа

Осенью 1925г., неполных восьми лет, я пошел в школу. Посещение школы тогда еще не было ни "долгом", ни "обязанностью". Мой друг Юра Колосов поучился год в первом классе, а потом его из школы забрали - родители решили, что удобнее ему учиться дома, а в четвертый класс он снова вернулся. Теперь бы им этого сделать не позволили.

Коммунисты планировали совершенную ликвидацию семьи, каковая, по мнению Фридриха Энгельса, порождена частной собственностью и с ее отменой сама собой тоже отомрет. Разумеется, коммунисты помогут ей "отмереть": введут обязательное "общественное воспитание детей". [1] Пример подал один из провозвестников коммунистической мифологии Руссо. Этот большой педагог отдавал своих детей в сиротские дома и никогда уже больше не справлялся об их дальнейшей участи. Он не желал обременять свою "философскую" жизнь такими мелкими обязанностями. Оправдывая свое поведение, Руссо утверждал, что "пребывание в воспитательном доме" было для его детей "гораздо менее опасным", чем в "дурно воспитанной семье"; сиротские дома де вырастят детей "полезными членами общества".

Оставляя на совести Ивана Яковлевича вопрос о том, сколь дурно было бы детям в его семье, отметим, что он больше печется об "обществе", чем о детях и родителях. Кажется, и все коммунисты пекутся о человечестве, а не о людях.

В одном из романов Уэллса детей в обществе будущего воспитывает "машина-мама". До машины еще не дошло, но детсады и ясли уже стали повсеместны. И едва ли не большинство обывателей охотно ими пользуется или хотело бы пользоваться. И если они у нас не строго обязательны для всех, то только потому, что средств у государства мало.

Я воспитывал своих детей дома, но с младшим сыном я выдержал множество нареканий со стороны мудрых знакомых, которые объясняли мне, что я отстал от времени, что теперь необходимо воспитание в "коллективе", иначе мой Юрочка будет плохо чувствовать себя в школе, и т.п. На все это я отвечал анекдотом, очень похожим на правду: мальчик, придя вечером домой после первого дня в детском садике, первым делом схватил своего любимого Мишку и, уткнув его носом в стену, нарочито грубым голосом закричал: "Стой в углу, сволочь паршивая!"

Школ в Москве в середине 20-ых годов было мало. Но зато каждая школа была неповторимо индивидуальна по архитектуре, расположению классов и зал. Сталин приказал размножить в тысячах экземпляров одно "типовое" здание (о чем и мечтал, как мы помним, Фома Морус). И здание это очень напоминает не то казарму, не то полицейский участок (говорят, было запланировано в случае войны размещать в школах госпитали; стало быть, обучение детей на это время предполагалось прекратить). Для школьных нужд оно мало пригодно не только эстетически, но и функционально - нет ни актового, ни рекреационного, ни спортивного залов, нет столовой, коридоры узкие, так что детям на переменах негде размяться. По сравнению с этими казенными домами здание 4-й гимназии на Покровке (арх. Растрелли), Мариинского пансиона на Софийской набережной кажутся дворцами. Такие школы любовно запоминаются на всю жизнь самим своим обликом.

Таким запоминающимся было и здание моей первой школы: ампирный особняк, возведенный в 1836 году для П. А. Самсонова [2] , с коринфскими колоннами, с огромным актовым залом в бельэтаже, с деревянной лесенкой на второй этаж и небольшими классными комнатами. В начале З0-ых годов эту школу закрыли, и здание передали судейскому ведомству.

Находилась моя школа, по нынешним понятиям, далеко от дома: в конце Пречистенки, недалеко от Зубовской площади. Шел я туда минут 15-20. Нужно было выйти на Остоженку, пересечь ее и выйти Лопухинским или Дурновским переулком на Пречистенку. Маршрут был не очень опасный (только переход через Остоженку), а водить меня в школу было некому, так что вскоре я стал ходить без провожатых.

За весь год на этом пути со мной произошла только одна неприятность, запомнившаяся, правда, на всю жизнь. Вход в школу был со двора. Можно было войти во двор через ворота, можно - через калитку. Когда я пересекал линию ворот, меня толкнул радиатором выезжавший со двора грузовик, и я упал. Больно не было. Грузовик остановился. Я встал и пошел в школу. Но испугался я смертельно и навсегда запомнил предсмертный ужас и медленное течение почти остановившегося времени надо мной, когда я лежал на асфальте и ждал, что грузовик проедет по мне. Подобный ужас и то же впечатление остановившегося времени испытал я еще раз лет через десять. Мы сидели с Юрой Колосовым у меня. Шел дождь, нам хотелось курить, а папирос не было. Я надел длиннющий макентош и отправился по магазинам. Но папирос нигде не было. Было темно. Дождь перешел в ливень. Я стал переходить улицу и не заметил из-за капюшона, наехавшего мне на глаз, трамвая. Трамвай заворачивал с Ленивки на Вопхонку. Я заторопился, упал на рельсы. Вожатый успел затормозить, меня подхватило передней решеткой, а трамвай остановился. Все это продолжалось, должно быть, менее минуты, но я успел пережить так много, увидеть столько "картин”, что мне показалось, будто прошло страшно много времени (позже я встретил описание чего-то подобного в описаниях предсмертных душевных переживаний у Толстого и Достоевского)...

Четких воспоминаний от первого класса сохранилось немного. Господствующее впечатление – радующая новизна моего нового состояния. Из этого можно вывести важное заключение: школа еще не противоречила семье. На следующий год, в другой школе я резко ощутил и осознал, что школа уводит меня от родителей, во всем противоречит их образу мыслей, каким-то их нормам и правилам.

Так оно и было на самом деле. Это был вариант все того же "стирания" прошлого, превращения его в "табула раза", разыгрывавшийся на "школьном фронте". Большевики всю нашу жизнь превратили в непрерывную войну, фронт был всюду - в науке и в искусстве, в семье и педагогике, на производстве и в отдыхе. Всюду фронт классовой борьбы: "Мы говорим: наше дело в области школьной есть та же борьба за свержение буржуазии; мы открыто заявляем, что школа вне жизни, вне политики - это ложь и лицемерие", - так было написано в кратком отчете о выступлении Ленина на I-м Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918г. [3]

Так вот, в первом классе я на себе еще не почувствовал, что означает включение школы в политику советской власти. Это испытание было у меня впереди. Мне было в школе хорошо. В занятиях не было никаких трудностей: я читал, писал, считал задолго до школы. За весь год я помню только одно замечание, которое мне сделала наша учительница: она сказала, что я напрасно стал писать крупными буквами - она де просила писать крупнее не меня, а другого ученика. Она, однако, ошиблась: я вообще не слышал ее замечания и писал я так, как бог на душу положит...

Впрочем, все мои успехи по "академической" части перечеркивал мой провал на первом уроке: на вопрос, где у меня правая рука, я поднял правую руку, а на просьбу показать правое ухо я указал левое.

Это - почти все, что твердо осталось в памяти от первого класса. Не многим более помню я и людей. Внутренним зрением я вижу нашу учительницу Нелю Станиславовну - полную (тогда я бы сказал - толстую), огромных размеров женщину, с крупными, мясистыми чертами лица, говорившую грудным голосом. Помню трех-четырех учеников (из 30-40!) - и ни одной девочки. Рядом со мной на парте сидел Костя Фроловский. Его я и помню лучше других (так случай дает нам друзей, врагов же выбираем мы сами). Еще помню Адю Хлопко, Гагу Радзюнского и какого-то бесфамильного Толю. В памяти об этих лицах есть один удивляющий меня феномен: я вижу их теперь такими, какими они были тогда, а были они маленькими ребятишками. Но вместе с тем они как-то соотнесены со мною и психологически и физически: они остались в моем внутреннем зрении моими вечными сверстниками, мысленно они соизмеримы со мной теперешним, со стариком.

Однажды Адя Хлопко позвал меня к себе домой. Он жил не далеко от Крымской площади, где-то на Чудовке. У него дома я впервые в жизни увидел радиоприемник и услышал радио. Мне кажется, это был самодельный механизм, сконструированный его отцом. По-моему, советских радиоприемников тогда в продаже не было. Впрочем, большого впечатления приемник на меня не произвел.

С Костей мы не раз встречались и после того, как оказались в разных школах. Он жил неподалеку от нас на Остоженке. Видал я его и в нашей церкви Воскресения: Костя был в каком-то долгополом одеянии и нес светильник вслед за причтом. Я был удивлен, так как не знал, что простой мальчик может участвовать в исполнении каких-то обязанностей в храме. И обрадован: мне было приятно, что Костя, как и я, верующий. Однако вера моя продержалась не долго – советское воспитание взяло свое. Возможно, то же было и с Костей. К седьмому классу я не знал ни одного своего сверстника, сохранившего веру. Но я уже не мог бы спросить об этом самого Костю. Наши встречи были случайными и становились все более редкими. Потом мне стало казаться, что я вижу Костю – я приветливо кивал ему головой, но он равнодушно шел мимо. По-видимому, я ошибался, а может быть, он перестал уже меня узнавать. Так постепенно совсем исчез для меня мой первый школьный друг.


[↑1] Точная цитата из работы Ф. Энгельса «Принципы коммунизма»: "8) Воспитание всех детей с того момента, как они могут обходиться без материнского ухода, в государственных учреждениях и на государственный счет. Соединение воспитания с фабричным трудом." МЭ СС50, т. 4, стр.333

[↑2] Больше известен сын П.А. Самсонова - Гавриил Петрович Самсонов, 1814-1896, генерал от инфантерии. Особняк был построен сразу после пожара 1812г. в 1813-1817гг, а в 1836г. (дата указанная ГЛ) был пристроен левый флигель.

[↑3] Речь на I-м Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918г., В. И. Ленин ПСС 5-ое издание, т. 37, стр. 77.

назад вперед