ГАЛ 1976г.

Г.А.Лесскис, 1960г.

назад вперед

Предисловие 1

В 1939-м году, выйдя из Таганской тюрьмы, я дал себе слово написать обо всем, что я увидел, узнал и понял о своем времени и о своей стране. Однако время не благоприятствовало исполнению моего замысла. Сперва затянулся почти на год мой процесс. Потом началась вторая мировая война. Но главным препятствием был мой собственный страх перед этим моим замыслом. Время было такое, что писать о нем правдиво - означало рисковать своей свободой и жизнью. И год за годом я откладывал исполнение своего замысла.

В этом (1977-м году) я потерял моего среднего сына Вову: он эмигрировал, и, стало быть, в известном, и очень существенном для меня смысле, навсегда ушел из моей жизни. Виновато в этом наше государство, советская власть. Оно перед каждым человеком, достигшим состояния личности, ставит выбор: оставаться в духовном и гражданском рабстве, отказавшись от своего я, или погибнуть. И вдруг брежневское правительство предложило нам третий вариант - выход в свободный мир под предлогом "воссоединения семейств" и "возвращения евреев на историческую родину".

Вариант этот далеко не беспроигрышный. Вместо свободного мира можно оказаться и за колючей проволокой. За возможность покинуть социалистический рай нужно заплатить нравственным унижением и материальными потерями. Но люди идут на всё - лишь бы избавиться от нашей скудной и душной жизни.

Казенные борзописцы и обыватели шельмуют этих людей "отщепенцами" и "сионистами", государство использует эти отъезды, с одной стороны, чтобы избавиться от внутренней оппозиции, с другой - для пущего разжигания антисемитизма. Но самый размер этого бегства уже приобрел характер катастрофический для нашей идеологии.

Мой Вова получил свободу ценой утраты своих родных, друзей, близких, своей культуры, истории и языка. Он должен как бы родиться заново, рискуя в новом мире остаться навсегда чужим и одиноким. Но когда решение было принято, мне оставалось только желать скорейшего его отъезда, так как отказ в разрешении на выезд мог означать для Вовы огромные неприятности - потерю работы, выселение из Москвы, ссылку, лагерь, тюрьму, даже убийство из-за угла - по усмотрению полицейского начальства.

Я должен был, таким образом, радоваться потере своего сына - еще один парадокс нашей жизни.

Пока решалась его участь - в течение полутора лет,- я хотел обо многом с ним поговорить. Но разговор так и не состоялся... Сердечные, задушевные разговоры назначаются и состоятся в назначенные сроки только в литературе. В жизни "нам сочувствие дается, Как нам дается благодать..."

И вот теперь, когда Вова ушел из моего времени, из моего пространства, для меня настало время этого разговора. Я решил написать о том, чтó я хотел бы ему сказать перед "вечной разлукой", о чем я решил написать еще почти за сорок лет до того, выйдя из Таганской тюрьмы. Вовин отъезд побудил меня решиться, наконец, писать, помог мне преодолеть мой страх. Я не то что понял (понимать-то я всегда понимал), а осязаемо почувствовал, что я могу незаметно для себя духовно умереть прежде, чем умру физически, если буду и дальше из осторожности хранить в себе всё то, что я готовился столько лет рассказать людям.

Мы живем в мире мифов. Наши поступки, мысли, чувства, за исключением, может быть, самых примитивных, обусловлены законами социалистической мифологии.      

Тот, кому хоть на короткий срок удалось бы вырваться из паутины этой мифологической системы, тотчас бы увидел и осознал зло и ложь, нелепость и постыдность состояния, в котором пребывают и он сам и окружающие его люди. Таких людей прежде уничтожали физически, объявляя "контриками" или "врагами народа". Теперь их или отправляют на каторгу за "клевету на советский государственный строй" или объявляют сумасшедшими и сажают в "психушки", где режим опаснее и мучительнее, чем на каторге. Но время идет, и число людей, освобождающихся и освободившихся от казенной мифологии, всё возрастает. Когда оно перейдет какую-то критическую черту, произойдет неизбежное освобождение.

Мой рассказ и посвящен этому процессу - как я сперва приобщался к коммунистической идеологии, а потом медленно и противоречиво от нее освобождался.

1977-1984 гг.

Предисловие 2

Я начал писать эти воспоминания на исходе 1977-го года. Тогда я, шутя, сказал друзьям в день своего шестидесятилетия, что наше государство и наша тайная полиция, родившиеся в один год со мной, достигли, как и я, пенсионного возраста и им, как и мне, пора уйти со сцены.

Тогда это была только шутка. Империя, с ее колониями и полуколониями, вассалами и сателлитами, казалась несокрушимой. Конечно, мы помнили «хрущевскую оттепель», но по-настоящему так и не поняли ее причины, не поняли, была ли она исторически необходима (и кому? - "верхам" или "низам"? Хрущеву или "истории"?) или это была игра случая. Мы помнили три всплеска освободительного движения - в Венгрии, в Польше, в Чехословакии, но мы помнили также и чем они кончились. Мы знали, что Аганбегян обнаружил устойчивую тенденцию к падению индекса производства, но мы ведь и без него знали, что с "производством", т.е. с экономикой, у нас плохо все 60 лет. Мы читали и Пастернака и Солженицына, которые уже поставили смертельный диагноз нашему устройству, нашей идеологии, доктрине, лежащей в ее основе. Но мы не поверили ни "Доктору Живаго", ни "Письму к вождям". Мы никак не отозвались на призыв не жить по лжи...

И потому можно считать совершенной неожиданностью то, что ожидаемое столько десятилетий вдруг стало сбываться и сбываться не совсем так, и даже совсем не так, как это ожидалось когда-то. То, что накапливалось 70 лет, вдруг прорвалось и стало неотвратимо и необратимо. Вдруг всем, всему миру стала очевидна несостоятельность коммунистической доктрины и необходимо преступный, уголовный характер всех попыток ее осуществления - в России и в Китае, в Югославии и в Албании, в свободных странах, где коммунисты только готовились к захвату власти, и во вчерашних колониях, где коммунисты узурпировали власть с нашей помощью. Последняя в мире империя, "империя зла", как назвал ее американский президент [1] , "Совдепия", как именовал ее создатель [2] , безудержно распадается...

В этих новых условиях мое писание, задуманное как собрание обличительных фактов, приобретает для меня несколько иной смысл, хотя мне не хотелось бы ничего менять в содержании моего повествования, а особенно не хотелось бы вносить "ретроспективу", менять точку зрения конца 70-ых годов на точку зрения начала годов 90-ых. Изменения, почти неизбежные при всякой переписке старого труда, должны коснуться только манеры изложения - хотелось бы добиться большей простоты в описании прошлого.

17 марта 1990г.

MEMENTO!

То есть: ПОМНИ! Запоминайте и постарайтесь запомнить все, что было с вами и со страной, все, что вы видели, слышали, узнали, изучили, все свои мысли, чувства и ощущения, даже сны, иллюзии и ошибки, даже очертания, цвета и запахи окружающего мира!

Запоминайте всё - "перегрузить" память нельзя. Провалы памяти - это бреши в цельности и единстве нашего "я" - черные дыры в бытии и единстве общества.

Именно память, отождествляющая все наши прошлые "я" с нашим "я" в настоящий момент, сохраняет цельность нашего "я", единство и неповторимость нашей личности. Память - это мост над бездной, разделяющей temps perdu и temps présent, мост, позволяющий восстановить temps perdu, превратить его в temps retrouvé, [3] позволяющий личности сохранить свое "я".

То же самое нужно сказать и о значении памяти для любого общества. Общество, не помнящее своего прошлого, не имеет его, лишено истории. Но это значит, что нет и самого общества. История начинается с письменности - с появления средства, позволяющего обществу идентифицировать свое прошлое и настоящее "я", обеспечивающего преемственность и развитие. Общество, позволяющее фальсифицировать свою историю, уподобляется преступнику, ведущему двойное существование.

На протяжении всей нашей революции - вот уже 60 лет - у нас хотят отнять человеческую и историческую, личную и общественную память и заменить это чудесное человеческое свойство каким-то подобием "машинной памяти", начисто стираемой и заменяемой по приказу какого-то чиновника, который решает за нас, что мы должны помнить и чего не должны, что нужно изъять из нашей истории и что присочинить. Это намерение было откровенно выражено в первом государственном гимне нашей революции, который и теперь еще остается гимном правящей нами партии:

Du passe faisons table rase ”,- т.е. “Из прошлого сделаем tabula rasa” - сотрем прошлое, отречемся от него [4].

Хотят устроить такую вивисекцию нашего сознания, чтобы уничтожить наши личности, чтобы оборвать течение истории, чтобы обратить каждого из нас в автоматизированного дикаря, а всё человечество - в орду автоматов.

Недаром все годы советская власть планомерно истребляет нашу интеллигенцию, охотится, как за ведьмами, за учеными и поэтами, писателями и философами, художниками и социологами, композиторами и артистами. Это методичное истребление сопровождается таким же истреблением памяти об этих жертвах, об их творениях. Мы не должны знать о существовании поэтов Гумилева и Мандельштама, писателей Бабеля и Солженицына, мыслителей Бердяева и Флоренского. От нас скрывают участь академика Н.И. Вавилова, В.Э. Мейерхольда, Даниила Хармса...

Четыре академика – Цицин, Беляев, Брежнев, Бочков - опубликовали 25 ноября 1977г. в “Правде” статью “Уроки Вавилова”, [4-10] в которой витиевато написано о "многогранной научной деятельности" ученого, который «отдал все свои силы советской родине», и нет в статье этих четырех каинов и намека на то, как благодарная родина обошлась с Н.И. Вавиловым, подвергла его пыткам, уморила в саратовской тюрьме и даже труп его выбросили неизвестно куда, а теперь в качестве могилы замученного ученого показывают первый попавшийся безымянный холмик.

Любопытный пример стирания памяти о прошлом, любопытный именно своей банальностью, тем, что аналогичных примеров сейчас в нашей прессе и литературе насчитываются тысячи и десятки тысяч, попался мне недавно в книге Ирины Радунской “Аксель Берг - человек XX века”. [5] Шестая глава этой книги с многозначительным названием: “Вступление в судьбу” - заканчивается подглавкой с еще более драматичным титулом: "КАТАСТРОФА". Но неосведомленный читатель из текста книги Радунской не поймет смысла этих тревожных заголовков, так как речь идет в этой главе всего-навсего как будто о втором браке Акселя Ивановича и о смерти его тестя. И, однако, здесь есть и "судьба" и "катастрофа", только "тайно, инкогнито, так сказать". [6] А потому понять это может только тот, кто сам пережил это роковое время, кто хорошо знает эпоху - ту и нашу, держит в памяти тот, сталинский, террор и ощущает наш, брежневский, кто знает нашу цензуру и понимает невозможность для автора прямо писать о том, о чем он должен и хочет писать: одна единственная невразумительная фраза намеком вводит "судьбу" и "катастрофу": "Год смерти старика Бетлинга едва не оказался роковым для Берга".

Этой фразой кончается первая книга. Вторая книга (“Жизнь вторая”) открывается главой “Возвращение”!

Возвращение откуда? - Не сказано. Просто написано: "Чудеса случаются во все времена. Один из рассветов Берг встретил дома. Правда, не на улице Глинки, но - дома: в маленькой комнате в квартире друга и ученика Б.Н. Можжевелова".

И всё!

Поймет ли читатель "коммунистического далека", поймет ли иностранный читатель, всякий ли советский читатель поймет, что стоит за этим умолчанием, что за "тысяча дней прокатилась через жизнь Берга" с "рокового" 1937-го года до "возвращения", которое автор даже не датировал, и где эти дни "прокатились"? Поймут ли, что по жизни А.И. Берга "прокатилась" волна социалистического террора, что "чудом" называет автор то, что в нашей стране невинный человек все-таки возвратился на свободу, хотя его и лишили возможности заниматься наукой, лишили вообще работы, средств существования, лишили даже «жилплощади», и он должен был ютиться в "маленькой комнате" у своего друга? И оценят ли они второе "чудо",- что у него оказался такой друг, который осмелился его приютить!

Да, Аксель Берг - воистину человек ХХ века, советского, социалистического века, ибо только дрессированный советский человек способен после такого "чуда" сделать такую дневниковую запись: "Я кандидат ВКП (б), осуществилась моя давнишняя мечта, и я теперь буду еще лучше работать…", Аксель Берг 12 апреля 1943г.

Наше начальство не хочет, чтобы мы читали старую советскую периодику, справочные издания и вообще “старые книги”. Уже много лет, например, я не встречаю первого издания Малой советской энциклопедии; найти его несравненно труднее, чем Брокгаузовскую энциклопедию конца прошлого века, купить официально - невозможно. При Сталине в зал периодики Всесоюзной библиотеки нельзя было без разрешения получить ни одной советской газеты пятилетней давности. При Хрущеве разрешили читать старые газеты, при Брежневе - опять запретили.

В советских библиотеках существуют особые “закрытые фонды”, доступ в которые закрыт порой даже для заведующего библиотекой. Там хранятся не древние книги или манускрипты, а книги запрещенные, в том числе сочинения вождей нашей партии - Ленина, Троцкого, Бухарина, Зиновьева и других.

В наших магазинах “старой книги” легче купить подшивку дореволюционной “Нивы”, чем подшивку любого советского журнала 20-З0 годов; чаще встречаются книги, изданные до революции, чем советские довоенные издания. В тех же довоенных изданиях, которые попадаются в магазинах или в библиотеках, мы чаще всего обнаруживаем следы нагло вырезанных вступительных статей, выскобленных фамилий редакторов, авторов предисловий или примечаний.

У нас существует несколько печатных версий произведений, изготовленных после смерти их авторов, таких, как очерк Горького и поэма Маяковского о Ленине.

Точно так же мы обращаемся и со всей мировой культурой и историей. Перед лицом всего мира мы объявили несуществовавшими Будду, Иисуса Христа, апостола Павла... Мы разрешали, отменяли и снова разрешали законы Менделя. В советском академическом издании "Истории французской литературы" не назван писатель Марсель Пруст; в 1970-м году запрет с имени Пруста был снят, но под запретом остались Дос Пассос, Селин, Говард Фаст и др.

Мы фальсифицируем всё прошлое (как, впрочем, и настоящее) - от царя Хаммурапи до Н.С. Хрущева. Причем фальсифицируем перманентно. Советские люди сегодня не должны помнить, что говорили и писали мы сами о себе и о мире вчера. У нас нет прошлого, у нас - сегодняшняя версия прошлого. А помнить вчерашнюю версию прошлого - уже есть государственное преступление. У нас оценки, мнения, теории, гипотезы меняются по команде - единовременно и единообразно. Вчерашние оценки, мнения, теории, гипотезы не только ревизованы - они запрещены, их как бы и не было вовсе. Но если прикажут - их снова извлекут на свет Божий, а сегодняшние оценки, мнения и т.п. станут небывшими.

Такое гибельное положение обязывает каждого фиксировать, хранить в памяти, передавать детям изустно или письменно правду о том, что было с нами на самом деле, обо всем, чему мы были свидетелями, в чем мы были участниками и соучастниками, хотя бы и подневольными.



[↑1] Рональд Рейган, 40-й президент США, 1980-1988 гг.

[↑2] У Ленина многократно встречается сокращение «совдеп» и «совдепы» (совет депутатов, советы депутатов), но ни разу «Совдепия» применительно к РСФСР, а затем СССР.

[↑3] temps perdu (фр.) - утраченное время; temps présent (фр.) - настоящее время; temps retrouvé (фр.) - обретенное время.

[↑4] В русском поэтическом переводе Интернационала прямой смысл французской фразы утрачен. "Весь мир насилья мы разрушим до основанья…".

[↑4-10]

[↑5] Радунская И. Л. "Аксель Берг – человек XX века", Москва, изд. "Молодая гвардия", 1971г.

[↑6] Так профессор Воланд объясняет свое присутствие на балконе у Понтия Пилата.
М. Булгаков, Мастер и Маргарита, глава 3.

назад вперед